VIPschool.ru - Выпускники и преподаватели СУНЦ МГУ (школа им. А.Н.Колмогорова, ФМШ 18 при МГУ)




Наши партнеры



прислать новость        образование    наука    бизнес    политика    культура    
11 сентября 2008г.

Заметки о работе в Интернате


Воспоминания Пахомова Валерия Фёдоровича, преподавателя физико-математической школы №18 имени Колмогорова при МГУ:

«Я никогда не вел дневников, поэтому мемуары в классическом понимании написать мне было бы сложно. Жанр заметки позволяет сделать скорее несистематизированные наброски к мемуарам об Интернате, которые под силу подготовить только коллективу тех немногих участников описываемых событий, что ещё живы. Основным стимулом для написания этих заметок было, как мне кажется, то, что есть вещи, о которых кроме меня написать уже некому. Кроме этого я постарался хоть чуть-чуть передать атмосферу тех времен, в которых происходят описываемые события.

Начало работы

Весной 1967 года я сдавал экзамен по Спектральной теории операторов молодому преподавателю кафедры Теории функций и функционального анализа В.А. Садовничему. Предстояла полугодовая преддипломная практика, а он был куратором нашего курса или кафедры, я уж не припомню, по этой самой практике. После экзамена Виктор Антонович спросил меня, нашел ли я место, в котором буду проходить преддипломную практику, и, получив отрицательный ответ, предложил мне поработать в Колмогоровском интернате. Я с радостью согласился. Он дал мне номер телефона А.Б. Сосинского, чтобы я договорился с ним о времени, прошел у него собеседование на предмет профпригодности и в случае положительного результата получил бы направление на работу в качестве преподавателя.

Этот момент стал решающим в моей жизни, сравнимый по значимости разве что с поступлением на Механико-математический факультет МГУ.

Алексей Брониславович Сосинский задал мне по телефону пару ничего не значащих для меня вопросов и сказал, чтобы я пришел в интернат в последний день августа, когда будет составляться временное расписание занятий. Придя в назначенный день, я, наконец, познакомился с самим Сосинским, который оказался молодым человеком, одетым в спортивном стиле: брюки, свитер, светлые туфли и спортивная сумка с торчащей из нее теннисной ракеткой. Узнав, что я тоже увлекаюсь спортом, он как будто бы обрадовался и предложил мне поработать с ним в паре преподавателем алгебры в двухгодичном потоке. В тот же день я прошел собеседование с директором школы-интерната Раисой Аркадьевной Острой. Мне кажется, мы оба произвели хорошее впечатление друг на друга, и я был зачислен в качестве совместителя в преподавательский штат интерната. Начался новый этап моей жизни – я стал педагогом. И тут нельзя не рассказать хотя бы вкратце о человеке, под влиянием которого я воспитывался как педагог.

Сейчас, спустя десятилетия, я могу в полной мере оценить это влияние. Несомненно, Леша Сосинский был педагог высочайшего класса, что называется «от Бога». Родился он во Франции в очень известной семье эмигрантов первой волны. Его родители знали многих знаменитых людей, сохранили переписку с М. Цветаевой и много других важных для истории и культуры документов. После войны родителей, как и многих эмигрантов этой волны, потянуло на Родину, но в отличие от тех, кто доехал до Москвы и отправился дальше в Сибирь (а то и еще дальше), им повезло: они получили предложение сначала поработать в ООН, а потом возвращаться в Россию. Так Леша еще несколько лет провел в Нью-Йорке прежде, чем вернуться в Москву. Высокая ли культура среды, в которой он рос, или природные дарования сделали из него педагога совершенно непохожего на типичного мехматского преподавателя. На мехмате был очень популярен стиль «Ландау-Гельфанда», когда за неудачное высказывание или формулировку теоремы с мелкой погрешностью ты мог быть осмеян, обозван ослом или хуже того. Я помню, как одна из преподавательниц на экзамене у первокурсников кричала другой: «Зоя Михайловна, Зоя Михайловна, посмотрите какого идиота я нашла!». И этот стиль считался нормальным. Считалось, что это – школа выживания, но я помню и о том, сколько судеб было при этом покалечено. Конечно, был и другой стиль общения, шедший от старой интеллигенции - стиль Колмогорова, Александрова, Шафаревича и др. Но стиль «Ландау-Гельфанда» был много популярнее. Это было что-то похожее на дедовщину в армии, а может быть и шло из лагерей, в которых просидела чуть ли ни шестая часть страны. Так вот, Леша, благодаря своей доброжелательности, очень высокой математической и общей культуре, обладающий к тому же мастерством изложения материала, заставлял аудиторию чувствовать себя на равных с ним, свободно общаться, задавать вопросы. И он же завел за правило, что к нему (а соответственно и к другим его коллегам) обращались «на Вы», но по имени, а не по имени отчеству. Конечно, это не распространялось на пожилых людей и преподавателей других дисциплин. У Леши все это было естественно, шло от его природы. Со школьником он общался на равных, с удовольствием играл в футбол, проявляя при этом азарт и споря с игроками и судьями (а мог бы просто цыкнуть). Почти никогда не ехидничал и не смеялся над промахами людей. Помнится, как-то в интернате проходили практику студентки Института иностранных языков. Сидела в учительской заведующая кафедрой из этого института. И вот в это время Леше позвонил брат, оставшийся во Франции. Они поговорили, естественно по-французски, минут пять, после чего заведующая кафедрой отпустила Леше комплимент, что, мол, он неплохо говорит по-французски, заметив при этом, что некоторые обороты, которые он употребил, француз бы не употребил никогда. Мы все ожидали, вот сейчас он её «приложит». Не знаю, что Леша испытывал в душе, но он улыбнулся и поблагодарил за замечания. Потом я всю жизнь пытался в аналогичных ситуациях не «бороться за правду», а поступать так же, но у меня не всегда получалось. Это должно идти от души.

Преподавание математики в интернате имело ряд особенностей. Во-первых, среди преподавателей практически не было профессиональных школьных педагогов. Я помню только двоих И.К. Сурина и А.А. Шершевского. Но хотя они и были, как мне тогда казалось, людьми преклонного возраста, они оба, в особенности Александр Абрамович, совершенно великолепно вписывались в коллектив, и, скорее всего, прекрасно его дополняли. Их задача, насколько я понимаю, заключалась в том, чтобы воспитанники интерната не «оторвались» от программы по математике для средней школы. А большинство преподавателей составляли совместители: студенты, аспиранты, доценты, профессора и академики (перечисление в порядке убывания по количеству). Так вот в курсе алгебры изучались: элементы теории чисел, комбинаторика с элементами теории вероятностей, теория конечных полей с элементами теории Галуа, комплексные числа, элементы линейной алгебры (когда я читал этот курс, то добавил еще элементы линейного программирования и первые представления о математической экономике). Конечно, заканчивался он задачами со вступительных экзаменов в ВУЗ"ы, но на это отводились последние полгода. Примерно так же был устроен курс математического анализа, и, может быть, только курс геометрии был в рамках школьной математики углубленного типа. А уж какие «полеты» были на спецкурсах… На мехмате была популярна поговорка: «Если хочешь чего-то выучить, прочти на эту тему спецкурс или напиши книгу». Этот принцип воплощался в интернате в полной мере. Какие только спецкурсы не читались. Думаю, что мало найдется в мире университетов, которые могли бы похвастаться таким разнообразием и широтой охвата тем. Плюс к тому надо учесть, что читалось это для школьников, поэтому требовалась особая подготовка к лекциям, перевод на совершенно другой язык, где меньше формальностей, а серьезные идеи излагаются чуть ли не с помощью рисунков. Могу с полной уверенностью сказать, что преподаватели, прошедшие эту школу, и в ВУЗ’ах становились лучшими педагогами. По крайней мере, если я в университете слыл хорошим педагогом, то, главным образом, это было благодаря интернатскому опыту. При этом я прочел около десятка разных спецкурсов, из которых удачными были, я думаю, парочка.

Особо мне запомнился случай со спецкурсом по математической логике. Андрей Николаевич Колмогоров следил, на сколько ему позволяли дела, за тем, что читается на спецкурсах. А поскольку математическая логика была одним из его серьезных увлечений в жизни, то он, естественно, вызвал меня к себе и попросил рассказать вкратце содержание курса. Выслушав, дал несколько дельных советов (что-то убрать из-за сложности или из-за бессодержательности, что-то добавить и т.д.). Советы были как всегда, когда их давал Академик, абсолютно правильными и очень полезными. А закончил он это совершенно неожиданным для меня образом. Он сказал примерно следующее: «Мне кажется, что курс следует прочесть так, чтобы ребята получили представления об основах математической логики и поняли при этом, что заниматься надо другими вещами». История с этим курсом кончилась анекдотически. Поскольку я не имел представления о предмете (тогда на мехмате не было обязательного курса по логике) и изучал его параллельно с изложением, то до тех пор, пока рассказывал основные понятия, все шло нормально. Потом когда я вышел на центральные результаты (теорема Гёделя и т.п.), то началось такое занудство, что все слушатели разбежались. Андрей Николаевич, помня про наш разговор, месяца через три вызвал меня к себе в кабинет и спросил, как идет курс. Я объяснил ему, что удачно выполнил только вторую часть его пожелания. Он ответил, что для девятиклассника это все слишком сложно, но он убежден, что уже на первом курсе следует ввести обязательный курс логики. И ввел его через пару месяцев на мехмате, не помню, на первом или втором курсе. И первые лекции читал сам. В отличие от меня, не знавшего предмет, он, конечно, знал его, как мало кто знает. Но результат был примерно тот же, вторая часть его пожелания была выполнена блестяще. Если говорить честно, то студенты плакали, но уйти с лекций, в отличие от школьников, не могли. Довольно быстро курс был отработан (совершенно точно - блестящим педагогом В. Успенским и, кажется, А. Драгалиным), сейчас это нормальный курс университетской программы. Что же касается теоремы Гёделя, то через пару лет я слушал её доказательство в исполнении Лёши Сосинского на семинаре в интернате и восхищался, до чего же просто можно это сделать, обойдя (но объяснив) пару малосущественных деталей.

Но вернемся к началу моей педагогической деятельности. «Что ещё в испарине тех времен? Был студент речист, не весьма умен …», как писал чуть позже, поступивший на химфак МГУ Бахыт Кенжеев, поэт, которого я очень люблю и давно пропагандирую. Одной из идей Колмогорова была следующая система ведения практических занятий: один преподаватель ведет урок, а двое ему ассистируют. Это означает, что они все время ходят между рядами, следят за тем, как ребята решают задачи, что-то подсказывают, задают наводящие вопросы, выслушивают решения, усложняют задачу тем, кто её уже решил в более простом варианте. Трудно себе представить, как это сложно вести таким именно образом занятие на хорошем уровне. Для многих преподавателей, в силу их молодости и избытка энергии, это было тяжелым испытанием. А уж про школьников и говорить нечего, единицы выносили до конца такой интенсивный стиль. Некоторые начинали от перенапряжения засыпать. Реально из-за нехватки преподавателей в классе работали двое, а не трое. Я работал в паре с Лёшей Сосинским, он же читал лекции и готовил основные материалы к практическим занятиям по алгебре. Он объяснил мне, что я должен делать, как ассистент, и мы пошли в класс. Классов было пять, мы вели занятия в четырех из них. Занятие длилось два академических часа подряд – «пара», перерывы были между «парами». Мы проработали в двух классах, когда Лёша сказал: «Ты понял стиль? Теперь давай – ты к доске, я помощник». Так и продолжалось некоторое время – Леша начинал, я ассистировал, потом наоборот. При этом если он видел, что что-то идет не так или что можно улучшить изложение, он спокойно подходил к доске и говорил, что можно еще и вот так посмотреть на данный вопрос. Иногда возникала дискуссия, в которую вступали ученики – активность, которая порадует любого педагога. Где-то ещё через пару месяцев Леша сказал, что ему надоело работать вдвоём, что дальше мы делим класс пополам, причем он в каждом классе берет вторую половину (по фамилиям в алфавитном порядке), так как она талантливее той, в которой фамилии начинаются с первых букв алфавита. Конечно, это была шутка, но с этого времени мы стали вести занятия с половинками класса, и я до сих пор уверен, что для полноценных занятий группа не должна быть более 15 человек. А лучше всего – человек десять.

Другой идеей А.Н. Колмогорова была идея преемственности и ротации. Идея преемственности состояла в том, чтобы бóльшая часть преподавателей состояла из выпускников интерната. Конечно, на первых порах это было невозможно, но затем это более или менее выполнялось. Нужно сказать, что благодаря этому через некоторое время сложились какие-то стандарты преподавания и появились первые дидактические материалы. Но сначала мы наблюдали полную свободу творчества, которой как всегда сопутствовали успехи и неудачи. Совершенно замечательный математик и педагог Саша Земляков готовился к занятиям, особенно к лекциям, продумывая их можно сказать поминутно - даже шутки, которые произносились на лекции никогда не были экспромтом. При этом ничто не могло заставить его отступить от продуманного плана. Саша был выпускником интерната, круглым отличником и медалистом. Начал преподавать в интернате, будучи студентом первого курса. К сожалению, он рано ушел из жизни, оставив после себя кучу рукописного наследия, часть из которого сейчас потихоньку издается. Во многом благодаря Клубу выпускников интерната.

Другую крайность представлял собой Женя Гайдуков. Он был талантливый математик, неплохой скрипач и довольно эрудированный человек. Как человек искусства Женя любил импровизации. Он редко когда готовился к занятиям. Тем, кто не учился на мехмате, это удивительно, даже может вызвать у таких людей негодование. Могу только сказать, что почти никто на мехмате не готовится тщательно к занятиям (кроме, быть может, лекций). Рядовой школьный преподаватель, конечно, вряд ли смог бы так вести занятия, но для выпускника мехмата с глубокой подготовкой и широкой эрудицией это не составляло особого труда. Женя Гайдуков был настоящий импровизатор. Он как-то сказал мне, что, сколько бы ни продумывал тему или план занятия, зайдя в класс, сразу же видел по глазам, что это сегодня пойдет, а это – нет. Другими словами, он работал как хороший артист на сцене. И у него почти всегда получалось неплохо, благодаря его высокой квалификации и таланту. Он терпеть не мог занудства на занятиях, справедливо полагая, что оно идет от отсутствия либо фантазии, либо достаточного кругозора. От него пошло: «Занудство высокой степени называется нудизмом». Легендой стали проверки контрольных работ по «методу Гайдукова». Метод состоял в том, что, собрав контрольные работы, Женя нес их до ближайшего мусорного ящика на улице и туда все выбрасывал. Приходя в школу, выставлял оценки по своему пониманию, кто чего заслужил. Поскольку он хорошо знал учеников, то протесты это вызывало редко. Главным образом тогда, когда он выставлял оценку ученику, отсутствовавшему на контрольной. Представляю ужас, который охватывает работника просвещения, читающего эти строки. В качестве оправдания, скажу только, что такой способ проверки применялся крайне редко, когда возникала ситуация цейтнота. Но я думаю, что настоящая проверка дала бы те же результаты. И на то у меня есть основания. Андрей Егоров – замечательный педагог и человек, легенда интерната, проработавший в нем чуть ли не столько лет, сколько тот существует – так вот он показал мне эксперимент, который я проводил много раз и всегда практически со стопроцентным успехом. Именно, заходя в незнакомую аудиторию, где тебе и твоим коллегам предстоит принимать экзамен, каждый из нас брал листок и, глядя на лица аудитории, расставлял оценки всем экзаменуемым. А поскольку фамилии присутствующих мы еще не знали, то рисовали план аудитории и расставляли оценки по местам, на которых находились экзаменуемые. Листы подписывали и складывали в конверт. После экзамена сверяли результаты. Может показаться удивительным, но результаты практически совпадали с предсказанными, причем независимо от того какой была аудитория – были ли то восьмиклассники, поступающие в интернат, учащиеся интерната или студенты МГУ. Более того, в университете Мариана Нгуаби в Браззавиле (Конго) и в университете Поля Валери в Монпелье (Франция) было ровно то же самое. Я и сейчас, при первой встрече с человеком, продолжаю этот эксперимент и, как мне кажется, редко ошибаюсь. Но вернемся к тем годам.

На первых порах и оценки ставились достаточно вольно, по крайней мере, для человека со стороны. Вчерашний отличник получал в соответствии с требованиями мехмата или физфака двойку за двойкой в течение семестра (полугодия), а затем в качестве итоговой получал отлично или хорошо, что уже соответствовало требованиям обычной школы. Действительно, почему у них должны были ухудшаться оценки, из-за того, что они поступили в элитное заведение, тем более что некоторые школьники возвращались домой. Я убежден, что это было правильно. Конечно, со временем проверки и инструкции надзорных органов всё или практически всё привели в соответствие с общими требованиями. Оценки стали среднеарифметическими. Сначала мы проводили их «обоснование» наиболее простым способом, т.е. в конце семестра добавляли задним числом нужное количество пятерок или четверок так, чтобы вывести ученика на нужную оценку. Потом и это стало сложно. Поэтому двойки и тройки стали редко ставить в журналы, чаще в «кондуит», и при этом требовали их исправлять. В общем, школа как-то адаптировалась к давлению снаружи, хотя при этом что-то и терялось. Я по-прежнему считаю, что талант может воспитываться только талантом, а инструкции по ведению занятий и оценке знаний пишутся посредственностями для посредственностей.

Что еще запомнилось, связанного с преподаванием в те времена. В первом выпуске работали совсем еще молодые математик В. Арнольд и филолог-лингвист А. Зализняк. В. Арнольд только что защитивший докторскую диссертацию (вместо кандидатской), а А. Зализняк, по моему, был еще аспирантом. Впоследствии оба стали академиками. Кстати, оба получили в 2008 году Государственные премии РФ. В школе работали такие яркие личности, как Юлий Ким – знаменитый бард, а также драматург и писатель, преподавали: математику - Дима Гордеев – он же довольно известный художник, Женя Радкевич – известный математик и режиссер (а многие его помнят и как актера), рано ушедший из жизни талантливейший математик Володя Алексеев, Сережа Матвеев – он быстро стал академиком, Саша Звонкин – очень известен своими книгами о воспитании в детях младшего возраста математических навыков; литературу - Юрий Подлипчук, написавший фундаментальный труд по «Слову о полку Игореве»; английский язык - Саша Ливергант, сейчас известнейший специалист по литературному переводу и главный редактор журнала «Иностранная литература»; физику – Яков Смородинский, крупный физик-ядерщик и популяризатор науки. Каждый из тех, кто тогда преподавал, был личностью и заслуживает отдельного рассказа, но вряд ли я знаю всех достаточно хорошо, чтобы это осуществить.

Литературные и музыкальные вечера

Много лет спустя, кажется в конце 2003 года, один из моих учеников, нынешний губернатор Псковской губернии, а тогда депутат Госдумы РФ, Миша Кузнецов пригласил меня на корпоративный Новый год в один из московских банков, сказав, что меня там ждет сюрприз. Сюрприз был очень приятным – практически все руководство банка, многие сотрудники и гости были выпускниками интерната, а некоторые у меня и учились. Встреча была теплой, но больше всего меня поразило то, что почти никто не вспоминал уроки алгебры, но каждый восторженно вспоминал Музыкально-литературные вечера, которые я вел в интернате. Были другие встречи, и там все повторялось. Это было удивительно, поскольку в те времена, когда я их вел, мне казалось, что затея того не стоит, что это напрасная трата сил и энергии. Теперь я понимаю, что всё обстоит совершенно иначе. Многим детям, а особенно из провинции, духовная пища нужна не менее чем профессиональное образование. Конечно, не все испытывают этот голод. Глухому музыка не интересна, как и слепому живопись. Также достаточно много людей «глухи» к поэзии, а иногда и вообще к литературе, даже, несмотря на то, что они прекрасные физики или математики. Мне кажется, что кризис школьного преподавания возник уже давно, когда программы начали расширять за счет включения все большего и большего числа обязательных предметов и увеличения объёмов обязательных знаний. Вместо развития имеющихся у ученика способностей, образование шло по пути универсализации знаний. Хорошо, что не ввели обязательные занятия по балету, а то хромые не смогли бы получить Аттестат зрелости. Вернемся к истории этих вечеров.

Некоторое время «гуманитарную нишу» в интернате заполнял Юлий Ким. Недаром он был в те годы таким же символом интерната, как академик А.Н. Колмогоров. Получая мизерную зарплату, как преподаватель истории и обществоведения, он проводил в школе массу времени, ставя спектакли. Трудно себе представить, сколько сил и энергии необходимо иметь, чтобы научить школьников двигаться по сцене, декламировать, петь и танцевать. Юлик был всем – сценаристом, композитором, поэтом, а при этом еще и режиссером-постановщиком, хореографом, хормейстером и, наконец, музыкантом и актером, участвующими в спектакле. И при этом он еще раз в неделю вел литературные вечера «При зеленой лампе».

Тогда только-только в журнале «Москва» был напечатан «журнальный вариант» романа «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, потрясший всю интеллигенцию страны, и не только ее – весь мир. Но в отличие от всего мира, в СССР это произведение прочитать было почти невозможно: журналы из библиотек тут же разворовали, а книга не издавалась. По рукам, от знакомого к знакомому ходили небольшое количество журналов. Их давали почитать «на ночь». Я, например, получил первый журнал на одну ночь, после чего передал его дальше. Второй журнал получил также на ночь, но уже через неделю. Потом купил на черном рынке в Театральном проезде оба журнала за сумасшедшие по тем временам деньги – 100 руб., что равнялось моей аспирантской стипендии плюс интернатская зарплата.

Так вот Юлик при зеленой лампе читал по вечерам роман «Мастер и Маргарита». Происходило это в актовом зале в атмосфере полумрака и некоторой торжественности. Он сидел на сцене, горела лампа с зеленым стеклянным абажуром, тишина была неимоверная.

Читал негромко, но очень выразительно – практически в ролях. В зале сидели 50 – 60 человек, получавших огромное удовольствие. Я был один из них, хотя книгу знал от корки до корки. Конечно же, это был праздник.

Обращаю внимание 50 – 60 человек, а училось в интернате около 400 человек. Грубо говоря, примерно седьмая часть физико-математических вундеркиндов. Это соответствует моим многолетним наблюдениям: от 10 до 15 процентов естественнонаучной интеллигенции испытывают «гуманитарный голод» или, используя музыкальную терминологию, «имеют гуманитарный слух». А в специализированных школах считают, как правило, что раз ты вундеркинд, то все должен изучать по углубленной программе и удивляются, как призер олимпиады по физике может спокойно рифмовать «стул» со «столом». Но вернемся к вечерам.

Когда Юлику пришлось покинуть интернат, некоторое время вечера «При зеленой лампе» проводил Дима Гордеев. Спектакли пытались ставить разные люди, в том числе и А. Эфрос. Но все заглохло. Профессиональный режиссер не может отдавать столько сил работе со школьником, сколько отдавал Ю. Ким. Да я и сейчас уверен, что в лице Кима мир мог бы получить высококлассного режиссера-постановщика, хотя, с другой стороны, тогда бы у него было бы меньше времени для сочинения стихов и песен.

Что касается моих вечеров, то их история началась с того, что я, будучи коллекционером пластинок классической музыки и обладателем стереофонического проигрывателя «Невский», приносил его с парочкой пластинок по средам. С утра у меня были занятия, после обеда спецкурс, а после спецкурса мы собирались в том же классе послушать музыку с перерывом на ужин. Собиралось человек 10 – 15. Что мы слушали? Я помню уже плохо. Были 5-я и 9-я симфонии Бетховена, «Царь Эдип», «Петрушка» и «Весна священная» Стравинского, «Порги и Бесс» Гершвина, 14-я и 17-я сонаты Бетховена, произведения Паганини, органная музыка Сезара Франка, немного Онеггера, немного Дебюсси, немного Равеля. Я полагал, что другая музыка достаточно много звучит по радио. Андрей Николаевич не одобрял мою любовь к Стравинскому, он несколько раз спрашивал меня, что я нахожу в этой «дёрганой» музыке. В пику мне (как мне тогда казалось) он провел сам несколько музыкальных вечеров. Они, естественно, собирали полный актовый зал школьников. В программе были: Моцарт, Куперен, Шарпантье, Бетховен. Проигрыватель у него был получше, но все равно слабенький для актового зала. Акустика в этом зале была плохая. Видимо это немного раздражало академика, да и времени не хватало. Вечера не стали регулярными.

Тем временем в университете вовсю развернул свою деятельность клуб «Топаз», руководителем которого был Анатолий Тимофеевич Фоменко (сначала студент, потом аспирант, потом профессор, академик). Я был техническим директором этого клуба. Это означало, что я был обладателем радиолы «Эстония» с шикарными по тем временам акустическими колонками. Радиолу эту мы (аспиранты и студенты – всего пять человек) купили вскладчину, т.к. университет не хотел нам ничем помогать. Я заплатил чуть-чуть больше и имел право выкупить в течение года оставшиеся доли. На этой радиоле каждый вторник после окончания заседания Московского математического общества мы проводили музыкальные вечера в холле 16-го этажа зоны «Б» МГУ. Часть вечеров проводил академик Павел Сергеевич Александров, поэтому вечера назывались «Александровские вторники». Обставлены они были великолепно. Толя Фоменко рисовал объявления, которые были шедеврами графики. Их вывешивали в главном здании при входе в зону «Б», и никто не мог пройти мимо равнодушно. Иногда мы сами отливали крупные свечи, используя в качестве красителей женскую косметику. Это сейчас все можно купить, а тогда ничего не было, и мы все делали сами. Народу приходило много. Мы начали, может быть, первыми в Москве пропагандировать А.Брукнера, Г. Малера. Тогда у нас про них знали единицы. Профессор Г.Е. Шилов приносил оперы Р. Вагнера, мы однажды целиком прослушали «Кольцо Нибелунгов» в том же режиме, что и на Байретском фестивале, а в другой раз прослушали все симфонии А. Брукнера в течение одного воскресенья. Много можно еще рассказывать про клуб «Топаз» (кстати, изначально это было: «То-» - Толя Фоменко, «-п-» - Пахомов, «-а-» - Александров и «-з» - Звонкин), но аспирантура закончилась, мы выехали из общежития и музыкальные вечера в университете сначала стали происходить реже и реже, а потом и вовсе прекратились. Хотя мы время от времени собирались у кого-нибудь на дому и слушали музыку.

Радиолу я забрал себе и отвез в интернат. Теперь у меня был мощный музыкальный аппарат. Мне разрешили использовать для проведения музыкальных вечеров Кабинет литературы. К тому времени Дима Гордеев уже перестал читать М. Булгакова, и я решил придать новый формат своим вечерам. Я начал читать «Мастера и Маргариту» в первой половине вечера, а во второй – ставил музыку, которая, на мой взгляд, соответствовала прочитанной части, предваряя маленькими рассказами о композиторе и произведении. Поскольку у Булгакова в книге было много всякой дьявольщины, то и музыка подбиралась соответственная – симфонии Брукнера, «Фантастическая симфония» Берлиоза, 1-я симфония Малера с ее великолепной гротескной аллегорией в 3-й части и жутчайшим накалом страстей в 4-й. Если прочитанный кусок заканчивался чем-то веселым, то и музыка была веселая и шутливая. Следует ещё отметить, что к журнальному варианту у меня добавился отпечатанный на машинке список всех выкинутых цензурой частей произведения, которые Толя Фоменко раздобыл у сестры писателя, подарив ей пару своих гравюр и добившись расположения к себе. Вечера шли на ура. В интернате появились меломаны. Интернат приобрел проигрыватель, я заказывал в Лавке композитора на ул. Герцена пластинки, которые выкупались интернатом. Образовалась небольшая коллекция пластинок в интернате. Ребята сами приходили и слушали музыку. Любителей было около 40 человек. Был какой-то подъем. Литературная часть менялась: то я читал стихи Вагантов и крутил «Кармину Бурана» Карла Орфа, то стихи А. Вознесенского и музыку С. Прокофьева, то «Улитку на склоне» Стругацких, которую собрал из двух публикаций чисто интуитивно перемежая главы и, как оказалось, попал в точку – через много лет «Улитка» вышла именно в таком виде. В Государственной библиотеке им. Ленина один из членов клуба «Топаз» Володя Кузнецов – выпускник и преподаватель интерната - переснял кучу хороших эквиритмических переводов либретто знаменитых опер, и у нас появилась возможность слушать великие исполнения с пониманием текстов. Я устраивал прослушивание «Волшебной флейты» и «Дона Жуана» Моцарта, «Тангейзера» Вагнера, «Орфея и Эвридику» Глюка и «Дидону и Энея» Перселла. Сам переводил «Жанну д’Арк на костре» Онеггера и «Джезус Крайст – суперстар» Райса и Вебера.

Но жизнь брала своё. Времени становилось всё меньше и меньше. Вечера давались большим трудом: жил я далеко в Подмосковье, выезжал из дома в среду в 6 утра, а возвращался домой последним автобусом или последней электричкой в 01-30. Хорошо, что, преподавая в университете, ты можешь до определенной степени регулировать свое расписание, но всё равно с возрастом становится труднее и труднее жить в таком режиме. Вдобавок ко всему мне начало казаться, что мои труды совершенно напрасны, что вся эта музыка никому не интересна. В общем, энтузиазм пропадал, но прекратить эти вечера я не мог. Последний раз я провел их в сезоне 1987 – 1988 г.г. В 1988 году начал срочно изучать французский, чтобы уехать в Африку. Естественно было не до вечеров. В 1989 году уехал в Конго. И вот каково же было мое удивление, когда после всего этого я узнал, что для моих слушателей Музыкально-литературные вечера остались, как одни из самых ярких впечатлений интернатской жизни. Понимал бы раньше…

Кстати, пока писал этот кусок, позвонила мне Зоя Савилова. В прошлом моя ученица, а сейчас – преподаватель интерната (теперь СУНЦ МГУ). Когда я сказал ей, что пишу мемуары, она сразу же вспомнила именно эти вечера.

И еще один маленький штрих, не имеющий отношения к интернату, но, на мой взгляд, интересный. Андрей Николаевич очень любил Моцарта, особенно оперу «Дон Жуан». Как-то мы говорили с ним о Моцарте, и я сказал, что царицей опер является, на мой взгляд, «Волшебная флейта». Даже притом, что драматургия там весьма условна, музыкальные решения совершенно великолепны. Андрей Николаевич сказал, что и в музыкальном плане, и в литературном «Дон Жуан» кажется ему интереснее. При этом отметил, что Бетховен так же, как и я, выше ценил «Волшебную флейту», но по другой причине – он считал оперу «Дон Жуан» безнравственной. В ближайшую среду после этого разговора я, естественно, устроил прослушивание «Дона Жуана» в великолепном исполнении с Д. Фишером-Дискау, Бригит Нильсон, П. Шрайером и дирижером Карлом Бёмом и понял, что имел в виду Л-В Бетховен. И согласился с Андреем Николаевичем.

Андрей Николаевич Колмогоров

Об Андрее Николаевиче написано очень много, и может показаться, что уже ничего не добавишь. Но это не так. Столь многогранную личность не могут описать даже сотня мемуаристов. Меня с ним связывают близко две истории. Вторая по времени, может быть, менее интересная – редактирование учебника «Алгебра и начала анализа для 9 – 10 классов». А первая – связана с работой Юрия Викторовича Подлипчука «Слово о полку Игореве». Научный перевод и комментарии». В эти времена наше общение было частым и, обычно, происходило в неофициальной обстановке, что и позволяет мне говорить о его характере и человеческих качествах в повседневной жизни.

История с учебниками проста и, если не вдаваться в детали, заключалась в следующем. Как известно, Андрей Николаевич, следуя плану своей жизни, составленному чуть ли не в сорок лет, после своего шестидесятилетия ушел практически со всех руководящих постов и занялся реформой образования. В 1963 году по, главным образом, его инициативе, поддержанной еще несколькими академиками (Соболев, Лаврентьев и Кикоин), были открыты 3 физико-математических интерната (Новосибирский, Ленинградский и Московский). В 1964 году он возглавил комиссию АН СССР и АПН СССР по реформе математического образования. В те же годы они с академиком И. Кикоиным открыли журнал «Квант», где возглавили каждый свой отдел. И много другого было сделано в те времена.

Андрей Николаевич неоднократно говорил, что если проследить судьбу известных ученых, то обнаружишь, что практически у каждого из них в жизни был человек, встреча с которым решила его судьбу. Чаще всего это был учитель, и чаще всего это влияние происходило через непосредственное общение. Людей с математическими наклонностями не так уж много (по оценкам автора этих заметок – не более 10 процентов). Настоящих талантов – и того меньше. Разбросаны они по всей стране, и шансов у них, особенно в провинции, встретиться с таким учителем, практически нет. Поэтому было бы правильно, если мы хотим развивать науку, отбирать ребят с математическими наклонностями и помещать их в особые условия обучения в специализированном заведении. Отсюда и идея создания специализированных школ-интернатов при крупных научных и университетских центрах.

При этом необходимо:

  1. Проводить отбор кандидатов в такие интернаты по всей стране. По крайней мере, с максимально широкой географией.
  2. Поскольку дети отрываются от семьи с одной стороны, а с другой стороны темпы обучения и нагрузка в таком интернате существенно отличаются от тех, к которым они привыкли, то необходимо кандидатов собирать в летние школы, где с ними проводить занятия на темы, в которых они все равны, т.е. выходящие за рамки школьной программы, но доступные школьникам. После такой школы проводится окончательный отбор учеников в интернат. При этом меньше шансов, что туда попадет ребенок, не приспособленный жить и работать в коллективе или не выдерживающий необходимый темп обучения. Конечно, жизнь в летней школе сопровождалась спортивными и культурными мероприятиями, была достаточно полной. Поэтому даже не поступившие возвращались домой полными впечатлений от «другой жизни» и, часто, меняли своё отношение к учебе. Я считаю, что и в том случае, когда человек понял, что это «не его», и начинает искать себя в других областях, есть большая польза. Но большинство из тех, кто не поступил в двухгодичный поток, активно готовились к следующему году. Многие из них поступали затем на одногодичный поток.
  3. Обучение, как в летней школе, так и в интернате должно быть максимально индивидуализировано (об этом я уже писал выше).
  4. На первой стадии рассматривались только школы-интернаты с физико-математическим уклоном. Это было связано с тем, что с одной стороны успехи в этих областях (ядерная физика, полупроводники, квантовая электроника, развитие ЭВМ и успехи в Космосе) позволяли надеяться на поддержку в верхах, без чего это было бы невозможно. С другой стороны математические и физические способности так же, как и музыкальные, обычно проявляются чуть раньше, чем другие, где, как например, в философии (истории, психологии и др.) необходимы жизненный опыт и большая эрудиция. Многие математические задачи при разумной постановке по силам даже маленьким детям. В Ленинградском интернате было биологическое отделение. Андрей Николаевич шутил по его поводу, что на него собирают любителей бабочек и читают им лекции по кибернетике.
  5. Преподавать основные дисциплины должны преподаватели, аспиранты и студенты университета.

Этот последний пункт очень важен. Дело в том, что, наблюдая историю любой кафедры, видишь, что она в момент своего зарождения является, как правило, одной из самых передовых. Это, конечно, объясняется молодостью и энтузиазмом коллектива. Потом кафедра стареет и, хотя регалий у нее появляется много, она как-то больше живет по инерции прошлой славой. В какой-то момент она старится настолько, что становится скорее тормозом для науки. На таких кафедрах не любят молодых, энергичных и задорных ученых, предпочитая им хоть и более серых, но более спокойных. Потом старики уходят, а их места занимает эта более серая собратия, и все это длится довольно долго до «переворота», возникающего по разным причинам. Однако, что терпимо для университета, для интерната почти смерть. То, что я писал про музыкальные вечера, относится в полной мере и к преподаванию. Конечно, с возрастом я становился опытнее, но энтузиазм улетучивался. Да и дистанция между мной и школьниками увеличивалась, никому и в голову уже не приходило звать меня по имени. Я уже большую часть нагрузки в процессе обучения перекладывал на моих напарников – студентов и аспирантов, чаще всего моих же бывших учеников. И, конечно, я очень хорошо понимал в это время Андрея Николаевича – работа по воспитанию талантов держится большей частью на энтузиазме. Такие как я уже могли давать только знания, как некую совокупность информации. Они могут читать хорошо лекции, имея большой опыт в своей практике, но не заниматься индивидуальной работой с талантами школьного возраста (это не мешает, впрочем, работать с аспирантами – практически коллегами – что принципиально отличается от работы в школе).

Казалось бы, что может быть легче, чем организовать такой процесс, если государству нужны ученые. Но, увы, любому государству нужны не ученые, а результаты их работы. Поскольку руководители разных уровней не состоят из нобелевских лауреатов, то ученые, как правило, только мешают руководить. Им говоришь, сделай то-то, а они в ответ – это противоречит законам Ньютона. А то и основополагающие учения норовят пересмотреть. И главное, у них всегда какая-то своя точка зрения по каждому вопросу, отличная от общепринятой. Такое терпеть сложно. Поэтому развивалось все не просто. Интернаты эти, хотя и удалось создать, числились по линии спецшкол для детей с отклонениями. Родители должны были платить за учебу (для сравнения: в Индии используется наш опыт, но там все на государственном обеспечении, и какой рывок в науке делает Индия!). Норма питания в физико-математическом интернате была в 4 раза ниже, чем в спортивном интернате. Никто из чиновников не хотел признавать иных подходов к преподаванию, отличных от регламентированных инструкциями, и т.д., и т.п.

Но возвращаюсь к А.Н. Колмогорову. Предполагая, что таких интернатов будет больше, а кроме них в больших городах - университетских центрах будет большое число спецшкол, Андрей Николаевич организовал написание специальных учебников для старших классов по алгебре и началам анализа и по геометрии. Его симпатии были обращены к французской системе преподавания математики – она была гораздо более стройной и логичной, нежели наша традиционная. Отмечу сразу, что во Франции к ней относятся не так однозначно. Противников очень много. Но для спецшкол учебники, по-моему, подходили очень неплохо. Работа же комиссий по реформе образования шла ни шатко, ни валко. Такая реформа всегда идет тяжело. Сторонников реформы было не так уж много, а противники просто «забалтывали» реформу. Не ставилось никаких экспериментов в некрупных масштабах. Комиссии по разным предметам работали разобщено. Никто даже не задавался простейшим, на мой взгляд, вопросом: «А сколько новых понятий и терминов может освоить средний школьник за неделю, месяц, год?». В программу чуть ли ни каждого предмета входила куча всякой информации, переварить которую было просто не по силам. И вот в этой обстановке Министр просвещения СССР М.А. Прокофьев издал в начале лета 1983 года приказ о переходе на новые учебные программы в школе с сентября 1985 года. С учетом того, что учебники печатались практически полуторамиллионными тиражами, а полиграфическая база тех времен была крайне примитивна, необходимо было сдать их в набор до весны 1984 г. Реально на написание учебников оставалось 6 – 7 месяцев. Тот, кто писал книги, а особенно учебники, причем рассчитанные на невероятно широкую аудиторию, понимает, что в такие сроки практически нереально написать учебник, не говоря уж о том, чтобы его «обкатать». Поэтому были принято решение, подготовить новые учебники по математике на основе этих самых уже чуть-чуть обкатанных учебников для спецшкол.

По алгебре и началам анализа это было проще, поэтому Андрей Николаевич возложил основную «писательскую» работу на Борю Ивлева и Сашу Абрамова – первых выпускников интерната, преподававших в это время в интернате и представлявших примерное состояние современной школы. Редактировать этот учебник он попросил меня.

Не буду рассказывать, как происходил процесс. Скажу только, что учебник все-таки получился. Хоть и не без мелких накладок, но нареканий не вызывал и был впоследствии перепечатан во многих странах. А вот с геометрией все обстояло совершенно иначе. Попытка придать логику и некоторую строгость в изложении, привела к другой концепции изложения. Появилось много новых понятий, некоторые из них довольно абстрактные. Короче говоря, всем учителям математики в СССР необходимо было переучиваться, что при низком уровне их образования было практически невозможно. Не знаю, предполагал ли Андрей Николаевич такое сопротивление, просто саботаж. Вряд ли. На большом количестве всевозможных обсуждений учителя говорили, что они не читали и не собираются читать этот учебник. Дошло до того, что в журнале «Коммунист» появилась статья академика Л.С. Понтрягина, где он обвинял А.Н. Колмогорова во всех бедах преподавания, цитируя при этом Аллу Пугачеву. Мне кажется, что именно эта организованная травля и добила Андрея Николаевича.

История со «Словом о полку Игореве»

Началась эта история давно, практически на десять лет раньше, чем описываемые выше события. В 1975 году в г. Алма-Ата вышла книга известного казахского поэта Олжаса Сулейменова «Аз и Я». Название очень многозначное, но еще интересней книга по своему содержанию. Первая её часть была посвящена «Слову о полку Игореве». В ней автор рассказывает историю находки: как Мусин-Пушкин приобрел рукопись, как попытался перевести на современный язык, как рукопись погибла во время пожара и, наконец, как до сих пор очень многие специалисты пытаются перевести это произведение, и как много разных гипотез имеется относительно его происхождения. Действительно, произведение сильно выпадает из ряда дошедших до нас произведений того времени. Среди сухих хроник, жизнеописаний, изложений библейских сюжетов и бытовых произведений, вдруг появляется произведение, в котором художественные образы, гиперболы настолько яркие, что в русской литературе аналогичное не встречается до конца 18-го века. Там чувства имеют цвета, Обида выступает в виде девы, ритм речи напоминает стихотворный и т.д., и т.п. При этом упоминается масса исторических событий, иные из которых просто ставят в тупик историков. Например, появление Готских дев на Днепре. Ну и, кроме того, произведение, несомненно, христианское, если учесть еще и его изложение в Ипатьевской летописи. Я имею в виду покаяние Игоря. Произведение явно не принадлежит к героическому эпосу, оно скорее назидательное, призывающее отказаться от личных амбиций в пользу общего дела.

Одна беда в произведении куча «темных» мест, не поддающихся переводу. У разных авторов от 50 и выше. А некоторые слова вообще в русской речи не встречались, хотя смысл их можно предположить из контекста, или корневой основы, или… Обычно переводчики при этом грешат на переписчиков, мол, те допустили ошибки при переписывании. И на этом основании корректировали текст. Но все равно главные «тёмные места» переводам не поддавались. Олжас Сулейменов посмотрел на это иначе. Известно, что древние тексты писались чаще всего без разделительных пробелов и часто без гласных. Мусину-Пушкину пришлось сделать для перевода собственную разбивку текста и его огласовку. Никто не пересматривал эту разбивку. Сулейменов попробовал переделать разбивку и огласовку «тёмных мест» и обнаружил в этих местах фразы на тюркских языках!!! Причем они хорошо вписывались в текст «Слова…». Ему удалось интерпретировать большую часть «тёмных мест». Из этого он сделал вывод, развитый во второй части книги, о том, что Древняя Русь и Степь представляли собой конгломерат с переплетенными судьбами и культурами.

Произведение произвело на меня сильное впечатление, и поскольку я не был специалистом в этой области, то оно завоевало полностью мое воображение. Я скупил 10 последних экземпляров в «Книжном мире» (и правильно сделал – вскоре их изъяли из продажи) и раздавал своим знакомым, если считал их обладателями интеллекта и любителями истории (сам я тогда увлекался Римской историей). И вот на Дне рождения Андрея Егорова в том же году я рассказал эту историю присутствующим, среди которых был и Юрий Викторович Подлипчук, преподававший когда-то в интернате литературу и русский язык.

Работал он в интернате, не имея московской прописки и денег на квартиру. Кроме преподавания он ставил литературные спектакли, обнаруживая недюжинные режиссерские способности, проводил литературные вечера, приходил ко мне на музыкально-литературные вечера. По-моему мы что-то делали и вместе, сейчас уже не помню что. Бесперспективность жизни в Москве (в смысле жилья), вынудила его уехать в родной Хабаровск. Там он преподавал в педагогическом институте, вел различные литературные кружки, ставил любительские спектакли (один из них был «Реквием» А.Ахматовой – получивший восторженные отзывы Андеграунда, другой – по «Слову о полку Игореве» - где-то в духе античных спектаклей и т.п.). Студенты высоко ценили его, многие отзывы и воспоминания о нем можно найти в Интернете. В Москву он прилетал часто, тогда это не стоило дорого, и преподаватель института мог себе это позволить. На Дне рождения мы и собрались во время одного такого очередного его прилета. Книга Сулейменова его очень заинтересовала, и я подарил ему чуть ли не последний остававшийся у меня экземпляр.

Чтобы была понятнее атмосфера того времени, сделаю маленькое отступление. В то время мы сильно увлеклись критикой Николая Морозова древней хронологии. Сначала профессор М.М. Постников прочел на мехмате лекцию на эту тему, а затем всё долго разбиралось на домашнем семинаре под руководством А.Т. Фоменко. Конечно, весь клуб «Топаз», к этому моменту существенно разросшийся, участвовал в работе этого семинара. Семинар проходил на разных квартирах, но чаще всего у Степы Пачикова. Большая часть из еще живых участников этого семинара живет за границей, в основном в США. А тогда это были студенты, аспиранты и молодые преподаватели МГУ.

Иногда Андрей Николаевич спрашивал меня, чаще с иронией, о «последних открытиях», сделанных на семинаре. Помню, однажды он рассказал мне историю о том, как он не пропустил статью Н. Морозова в «Доклады АН СССР». Почетный академик Н. Морозов написал статью о том, что Земля под действием давления солнечных лучей хоть и немного, но постепенно удаляется с круговой орбиты вокруг Солнца. На замечание Андрея Николаевича о том, что эта сила так же зависит от расстояния, как и гравитационная, а значит, их сумма определяет движение по эллиптической орбите, если выражаться более точно, Морозов ответил, что это силы разной природы, и потому не складываются. Когда Андрей Николаевич отверг статью, Морозов ходил жаловаться по разным инстанциям – от О.Ю. Шмидта до ЦК Компартии. Отто Юльевич много раз говорил Колмогорову: «Да не связывайтесь вы с ним. Напечатайте, ничего из-за этого не случится!». Но Андрей Николаевич так и не пропустил статью. Надо сказать, что по научным вопросам он всегда проявлял принципиальность. Впрочем, если говорить про наши увлечения, то надо сказать, что иногда он слушал мои рассказы и с явным вниманием.

Так вот, прошел год с того Дня рождения. Я уже забыл про наш разговор, как вдруг появляется Юрий Викторович с огромной рукописью и словами: «Ты меня в это втянул, так вот теперь думай сам, что делать!». Первое, что я сделал – это прочел рукопись. И был потрясен. Он сделал то, что нужно было давно сделать, но никто не сделал. Взяв за основу, по-видимому, наименее всего подвергшийся редактированию текст копии, сделанной с оригинала для Екатерины II, он соединил весь текст обратно и начал новую разбивку. Причем делал это по всем правилам, ища аналоги слов и их употребления в других древних текстах, не допуская явных исторических или биологических нелепостей (таких как, например, «бусые врани» - серые вороны - они идут из перевода в перевод, хотя водятся в Канаде и т.п.). В кратких заметках бессмысленно пытаться изложить методологию и все результаты, полученные в большой и серьёзной работе. Но сразу бросалась в глаза научность и фундаментальность подхода. Темных мест практически не стало. Корректировок практически не приходилось делать.

Что можно было сделать в такой ситуации? Я рассказал историю Андрею Николаевичу. Он был в курсе проблематики, поскольку сам занимался в свое время филологическими проблемами и продолжал это свое увлечение, но уже скорее пассивно. Поскольку незадолго до этого вышло несколько статей, в которых авторы утверждали, что «Слово…» было написано заграницей, он также поинтересовался, не доказывается ли там иностранное происхождение «Слова…». Я вкратце объяснил содержание работы, по-видимому, достаточно убедительно, потому что академик предложил мне, чтобы я дал ему рукопись на несколько дней. Через, кажется, неделю, он привез рукопись в интернат. Его реакция на прочитанное была очень положительной, но, при этом Андрей Николаевич заметил, что он не самый крупный специалист в этой области, а посему необходимо получить заключение от кого-нибудь из авторитетных ученых-филологов. Он сказал, что есть такой ученый – Михаил Леонович Гаспаров, с которым он когда-то написал несколько работ и которому он полностью доверяет. Так вот, очень хотелось бы, чтобы Михаил Леонович прочел работу и написал своё заключение. Андрей Николаевич снабдил рукопись запиской примерно такого содержания: «Уважаемый Михаил Леонович! Мои молодые коллеги-математики подготовили работу, которая мне показалась представляющей интерес для исследователей литературы средних веков. Я хотел бы, чтобы Вы, как один из самых авторитетных специалистов в этой области, выразили свое мнение относительно новизны и ценности этой работы. С уважением, А. Н. Колмогоров».

Это была большая победа. Андрей Николаевич всегда был очень требователен к научным работам и то, что он ее поддержал, означало, что работа эта действительно стоящая. Юрий Викторович, окрыленный этой поддержкой, тут же позвонил Гаспарову, и тут же получил предложение встретиться. При встрече ситуация повторилась. Михаил Леонович быстро оценил работу, но поскольку он большей частью занимался западной средневековой литературой, то предложил, чтобы работу прочли такие специалисты по древнерусской литературе, как В.П. Григорьев и Т.А. Сумникова. Вскоре Юрий Викторович получил от них всех положительные отзывы с рекомендацией издать в издательстве «Наука». Затем прошло несколько обсуждений в научно-исследовательских институтах (истории, русского языка). Добавились положительные рецензии от историка академика Б.А. Рыбакова и целого ряда других ученых. Все это время происходили дискуссии и обсуждения работы, многие замечания были приняты. Активно участвовали в этой работе и мы с Женей Сурковым – физиком-теоретиком из Курчатовского института и одновременно преподавателем интерната - хотя наши заслуги были скромнее. В конце концов, со всеми нужными бумагами книга легла в издательстве «Наука» в ожидании её включения в план изданий на ближайший год. Андрей Николаевич регулярно интересовался тем, как идут дела и, как мне показалось, был очень доволен, когда книгу приняли в издательство. А Михаил Леонович (впоследствии также избранный в действительные члены АН СССР) даже как-то несколько ехидно заметил, что Подлипчук вошел в науку с черного входа.

Приближался юбилейный год – год «Слова о полку Игореве» и книга выходила очень кстати. Возглавлял юбилейный комитет академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Он был известным ученым, отсидевшим в свое время на Соловках, много выступавшим по вопросам охраны памятников культуры. В определенных кругах его величали «Совестью нации», хотя в отличие от академика А.Д. Сахарова, заслужившего такой же титул посмертно, Дмитрий Сергеевич никогда не шел на конфликт с властью, а скорее был ее любимцем, которому разрешалось кое-что делать и из того, что запрещено делать другим. Он создал в Ленинграде свою школу, в которой кроме него работали его ученики, среди которых наиболее известными в то время были члены-корреспонденты Академии Наук СССР Л.А. Дмитриев и О.В. Творогов. «Словом…» Дмитрий Сергеевич занимался давно. В 1950 году в «Литературных памятниках» он дал свой перевод на современный русский язык «Слова…», где попытался трактовать ряд «тёмных» мест, но при переводе сделал почти рекордное количество исправлений текста. Затем вышло много работ на эту тему, которые были обобщены в книге «Слово о полку Игореве» и культура его времени», изданной в 1978 году. Эта юбилейная работа практически перечеркивалась работой Подлипчука. Академик был не из тех людей, которые позволяют перечеркнуть свои достижения, даже если они оказались ложными. В отличие от А.Н. Колмогорова, который покинул почти все административные посты, чтобы не тормозить науку, Д.С. Лихачев к этому времени занимал не менее десятка всяких постов и увеличивал количество своих званий и других регалий.

Короче говоря, в один прекрасный день в коридоре издательства «Наука» в Москве появился академик Лихачев. Он случайно зашел в одну комнату, где случайно обнаружил на одном из столов рукопись Подлипчука, и со словами: «Так это же по моей части. Надо почитать» - взял со стола рукопись и унес её с собой. Больше её никто не видал. Через некоторое время начала происходить чертовщина, хотя в отличие от Булгаковской, она имела рациональное объяснение. Так одна из рецензенток, хорошая ученая, но слабый человек, попросила вернуть её рецензию со словами: «Книга всё равно теперь не выйдет, а мне работы лишаться не хочется». Отменились пара обсуждений на различных семинарах. Когда я рассказывал это Колмогорову, Андрей Николаевич в свойственной ему манере замыкался. Не знаю, о чем он в эти моменты думал, но мне казалось, что он иногда жалел о своем решении оставить административную деятельность. А один раз, когда я рассказал ему, что Ф.П. Филин собрал Ученый совет своего института и предложил отозвать заключение Совета с рекомендацией к опубликованию в издательстве «Наука» (им же подписанное), Андрей Николаевич рассказал следующую историю. Однажды, когда Ф.П. Филин выдвигался в члены-корреспонденты АН СССР, А.Н. Колмогоров пришел на заседание в их отделение и выступил там с категорическим отводом. Филин провалился на выборах, в центральных газетах появились заметки о том, что вот де некоторые академики (без указания фамилии) позволяют себе ходить не в свои отделения и вносить смуту в их деятельность. «Но я этим могу только гордиться»- закончил академик.

Академик Б.А. Рыбаков, хорошо ориентировавшийся в этой жизни, посоветовал Юрию Викторовичу съездить в Ленинград и встретиться там с Лихачёвым. Сказав при этом примерно следующее: «Ну, книжку эти вам издать не дадут, но может быть предложат что-нибудь достойное взамен». Так все и оказалось. Со слов Подлипчука, Дмитрий Сергеевич скрылся на даче, поручив беседу своему ученику О. Творогову. Последний объяснил Юрию Викторовичу, что «Слово…» - главный объект исследования всей жизни академика Лихачева, и он не собирается ни от чего отказываться. Если Юрий Викторович откажется от публикации своего произведения, то он может ему гарантировать через год защиту докторской диссертации по материалам, имеющимся в распоряжении учеников академика. В процессе беседы в комнату заходил Л. Дмитриев, взглянуть на это провинциальное чудо.

Андрей Николаевич не стал комментировать этот рассказ и, мне кажется, в очередной раз пожалел, что бросил административную работу. Мы же, наоборот, все как один советовали Подлипчуку согласиться на докторскую, тем более что у него не было и кандидатской степени. Всем было интересно, как будут обходиться с этим фактом, т.е. принципиально это было возможно, но при этом нужно было как следует «отпиарить» работу, выражаясь нынешним языком. Ему говорили, что как только он получит известность и регалии, он сможет выдать «на-гора» свой труд. Но Юра считал такой подход к делу безнравственным и бесчестным, а отказаться от своих убеждений не мог.

Он уехал к себе в Хабаровск, пару мелких кусочков своей работы опубликовал в каком-то местном журнале и Вестнике педагогического института, т.е. там, где это никто не замечает. А материалы оставшиеся в Ленинграде потихоньку «разворовывали», т.е. они печатались с небольшой переработкой, если это не противоречило концепции Д.С. Лихачева. А потом и сам Дмитрий Сергеевич использовал часть их в своем обобщающем труде «Слово о полку Игореве» и культура его времени. Работы последних лет», вышедшем в 1998 году. Юрий Викторович умер, когда я жил в Африке. У меня не было никакой связи с моими друзьями в России (в Конго, где я тогда находился, шла война и связь не работала), поэтому я даже не знал, когда это произошло. В 2004 году в информации о выходящих книгах я обнаружил работу Ю.В. Подлипчука «Слово о полку Игореве». Научный перевод и комментарии», издательство «Наука», М., 2004 (тираж 2000 экз.). Издание ее инициировал и оплатил сын, Виктор Юрьевич Подлипчук – выпускник нашего интерната, успешный физик, кандидат физико-математических наук, а теперь, как это часто случается у нас с хорошими физиками, топ менеджер в одной из самых крупных аудиторских компаний мира. Издательство «Наука» полгода тянуло с публикацией, но когда М.Л. Гаспаров и В.П. Григорьев подтвердили свои отзывы, дело сдвинулось. Книга издана хорошего качества и полиграфии. Правда, историю создания труда, написанную Юриным сыном, выкинули из-за упоминания Пушкинского дома. Не прошло и тридцати лет…»

При написании статьи использовались материалы с сайта kolmogorovschool.ru.



Срочно в номер!
Новый прием в СУНЦ МГУ - Школу им. А. Н. Колмогорова.
Лента новостей
4 декабря 2009г.
IV Всероссийская Интернет - олимпиада по нанотехнологиям
Основные направлениями олимпиады: химия, физика, математика, биология.
3 декабря 2009г.
СУНЦ МГУ совместно с ФНМ МГУ приглашают на лекции «Нанотехнологии – навстречу наномиру»
Приглашаются все желающие!
4 декабря 2008г.
Михаил Кузнецов приглашен на торжественную церемонию в Кремль
Губернатор Псковской области - выпускник ФМШ
2 декабря 2008г.
«Белый город» на выставке «Millionaire Fair»
Один из руководителей издательства - выпускник Колмогоровской школы
28 ноября 2008г.
"ПрограмБанк" автоматизирует КБ "Профит Банк"
Директор по производству ПрограмБанка – выпускник школы Колмогорова
VIP-новости
Гитарный вечер в СУНЦ МГУ 29 марта 2008г.
Гитарный вечер
в СУНЦ МГУ
Воспоминания о ФМШ имени А.Н.Колмогорова 10 апреля 2008г.
Воспоминания о ФМШ имени А.Н.Колмогорова
Мастер-класс А.Я.Ливерганта 20 октября 2007г.
Мастер-класс А.Я.Ливерганта


Партнеры:

 
Почта Вход СУНЦ МГУ © школа им. А.Н.Колмогорова
VIPschool.ru © Ученики, выпускники, преподаватели, новости.
Руководитель проекта © Синкевич Олег Викторович
Написать письмо